---
title: "n + 0"
---

— Здравствуй, — наконец дойдя до её столика говорю я.

Она вздрагивает, отрывает взгляд от книги в руках, переводит его на меня и лишь
затем отвечает всё с тем же серьёзным выражением лица:

— Здравствуй.

Как и в прошлые наши встречи, она произносит это слово слишком чётко, не совсем
естественно, так, как будто по привычке хочет добавить "те".

Я сажусь на мягкое кресло напротив неё. Подошедший официант молча даёт знать о
своём присутствии. Не глядя в меню, я заказываю кофе.

— Мне очень жаль, — отвечает официант, — но кофе кончился. Могу предложить чай
или кофейный напиток из ячменя.

— Тогда чёрный, — я понимающе киваю, — С бергамотом у вас есть?

— Да. Что-нибудь ещё? — официант вздыхает с явным облегчением.

— Нет, спасибо, я ещё подумаю.

Официант удаляется, а я для порядку пролистываю меню. К моему удивлению, меня и
вправду раздирают сомнения: есть или не есть? С одной стороны я представляю себе
превосходный вкус и нежную текстуру эклера, которыми так славится это кафе. С
другой стороны, голода я не ощущаю, скорее сытость. Впрочем, эта обострившаяся
борьба двух начал уходит на второй план и остаётся лишь фоном для нашего
диалога.

— Что читаешь? — спрашиваю я.

Мари молча поднимает книгу обложкой. Я тут же узнаю её — сборник переводных
рассказов, одна из первых книг, к созданию которых я приложил свои руки.

— Да, я принесла её специально, — дождавшись моей реакции, произносит она, — мне
не даёт покоя один рассказ. Я ведь писала тебе в письме, что пишу роман. Пишу,
как же! Теперь уже, должно быть, следует говорить об этом в прошедшем
времени. Писала роман. С того дня, как я отправила тебе приглашение, я так не
написала и строчки. Каждый день — нет, даже по нескольку раз в день, почти
всегда, когда находила свободную минутку, я садилась за машинку с намерением
писать. Но стоило бросить взгляд на последние строчки, с которых мне и
предстояло начать, как всё начинало казаться бессмысленным. В конце концов я
вытащила этот злосчастный лист, запрятала его поглубже среди отброшенных
черновиков и заправила новый. Стало только хуже. Я поняла, что бессмысленными
мне кажутся не строчки, и даже, быть может, не сам роман, а вообще любые мои
попытки что-то писать.

Она останавливается — к нашему столику возвращается официант с чайничком, двумя
чашками на блюдцах и сахарницей. Мари отодвигает книгу ближе к стене, официант
расставляет посуду. На несколько секунд борьба сытости с воображаемым эклером
всплывает на поверхность, и, поразмыслив о предстоящем разговоре и о том
времени, которое здесь, возможно, провела Мари в ожидании, принимаю решение.

— Два эклера, пожалуйста.

— Остались только ванильные, — предупреждает официант и удаляется после моего
согласного кивка.

— Даже шоколад кончается, — грустно комментирует Мари и замолкает. Кажется, ей
не хочется говорить о романе до возвращения официанта.

Тот, впрочем, не заставляет себя ждать, и мы, получив наконец право на некоторую
приватность, облегчённо вздыхаем. Заметив синхронность этого несколько смешного
для кафе жеста, мы слегка улыбаемся друг другу. Я разливаю чай по чашкам.

— Тут-то мне и вспомнился этот рассказ, — продолжает Мари, откусив от
эклера. Она кивает в сторону книги, — "Отзвук Колокольчика". Я даже не помнила
его названия, лишь обложку этой книги. Даже зная, что этот рассказ переводил ты,
взяв в руки эту книгу, я стала читать всё подряд. Ах, какие ностальгические
чувства! Какое наслаждение!

Как будто желая добавить ещё больше иронии в свои и так наполненные иронией
слова, она медленно поднимает эклер ко рту, так же медленно откусывает, кладёт
его на блюдце, берёт чашку, отставляя мизинец в сторону, делает глоток и
закрывает глаза, изображая непревзойдённое наслаждение. Я молча наблюдаю за этим
маленьким спектаклем. Она резко открывает глаза.

— Дзынь-дзынь, — произносит она голосом, каким порой подытоживают сказку, конец
которой всем известен, или, по меньшей мере, предсказуем до невозможности, —
Кажется, этот рассказ специально поставили в середину книги. Я скорее поверю в
злую иронию редакторов, чем в такую случайность. В общем, — она делает ещё один
глоток, уже не придавая этому акту никакого значения, — я даже не дочитала
его. Так и оставила книгу лежать раскрытой на столе и пошла спать. Я смогла
вернуться к нему лишь сегодня утром, но концовка уже не тронула меня; хотя я не
вспомнила её до самого конца, чувства, послевкусие этого рассказа уже вернулись
ко мне. На самом деле я даже не хотела идти на встречу, чтобы оставить хоть
что-то, ещё не подверженное этому проклятию. Но поддаваться этому чувству
показалось мне ещё более безнадёжным. Я — вы—— ты не возражаешь, если я буду
немного откровенна? — теперь это уже не важно, но по правде сказать, я была
влюблена в тебя в те годы. Или так тогда мне казалось — но что есть
влюблённость, если не ощущение, что ты влюблена? Закончилось же это всё не с
новой влюблённостью и даже не после выпуска, когда я перестала видеть тебя так
часто. Нет, закончилась моя влюблённость одним весенним утром, когда проснувшись
и в бодром настроении поднявшись с кровати, я посмотрела на часы и вдруг
осознала, что уже не жду встречи с тобой так, как ещё ждала вчера. С эдакой
драматической лёгкостью я пошла в ванную, позавтракала и в ожидании занятий с
тобой вышла с книгой на балкон. Тогда мне было не до того, чтобы вспоминать про
"Отзвук Колокольчика", но теперь мне кажется, что по сути это было такое же
ощущение, разве что с той разницей, что меня тут же слишком увлекло новое:
ощущение свободы от этой влюблённости.

Она вздыхает. Не ожидая, что она кончит говорить столь скоро, я не успел
приготовиться ответить на это, пусть и прошедшим числом, признание. Мне остаётся
лишь молчать. Я стараюсь отогнать неприятное чувство ответственности человека,
"умудрённого годами". Но на его месте всплывают воспоминания наших занятий,
среди которых мой мозг пытается отыскать подтверждение слов Мари. Я запиваю эти
воспоминания чаем и, заметив, что чашка опустела, по инерции разливаю по чашкам
ещё. Наконец, оценив ситуацию, я решаю, что лучше не говорить ничего, чем
сказать какую-нибудь глупость. В конце концов, разговор же не о любви.

— Сейчас же ничего такого нет, — посмотрев мне в глаза, Мари всё же продолжает,
— Я как будто всё ещё хочу завершить роман. Но с каждым днём это желание
становится всё абстрактнее и кажется мне всё глупее. Нет, всё же не глупее, а
именно что бессмысленнее. Глупо ли заниматься чем-то бессмысленным? Вроде как не
обязательно глупо. Если это приносит удовольствие. Но я не могу начать писать,
потому что это бессмысленно, а значит садиться писать и только смотреть на
чистый лист действительно глупо, — она прерывается сделать глоток чая, — Ну, по
крайней мере, я всё же рада, что пришла. По крайней мере, высказав всё это, я
чувствую облегчение.

— Что же, я рад, если моё присутствие чем-то помогло. Но может быть я мог бы
сделать для тебя что-то ещё?

— Ещё один эклер, пожалуйста, — смеётся она в ответ, но тут же серьёзное
выражение возвращается на её лицо, — Не знаю. Не то чтобы я ждала какого-то
ответа на это метафизическое позвякивание пустоты.

И всё же она принимается за остатки эклера, как будто намекая на серьёзность
своей шутливой реплики.

— Обычно в такой ситуации рекомендуют отдохнуть или что-то в этом духе. Не знаю,
насколько это правильно. Если отдых не поможет, после этого может стать ещё
хуже. Быть может это лишь моя особенность: я не умею как следует отдыхать; ну,
дольше нескольких часов. Впрочем, — тут же добавляю я, — я и работать-то умею
только над тем, что мне интересно.

— Ну, тебе же, кажется, и вовсе не обязательно работать, так что..

— В твои годы я всё же работал за еду.

— Да ну? — она оживляется, — Трудно себе такое представить.

Я начинаю жалеть, что упомянул своё прошлое, рассказывать о котором нет никакого
желания.

— Все теперь думают, что я из богатой семьи, но это не так.

Чтобы не выдать своего беспокойства, я заполняю разговор этой фразой, а сам
продолжаю думать над тем, как бы отговориться из этой темы. Чтобы заполнить ещё
немного времени, я доедаю свой эклер. Быть может, стоит позвать официанта и
заказать ещё? Но Мари опережает меня:

— Ты никогда не рассказывал о своём прошлом.

— Да.. по правде сказать, я не очень-то люблю говорить о том времени, —
неожиданно для себя, я передумываю и отвечаю открыто.

— Вот оно что.. Случилось что-то плохое?.. Ох, извини.

— Не то, чтобы что-то одно настолько плохое.. Скорее.. да, пожалуй, можно
сказать и так: со мной случилась "жизнь", — я беру последнее слово в воздушные
кавычки и наконец всё же ухватываю ту ниточку, при помощи которой можно избежать
прямого разговора о прошлом, — Кажется, я как-то говорил тебе, что хотел стать
писателем? Я бросил в те годы. Видишь ли, мне очень не хотелось писать о том
неприятном мире, в котором — если убрать все заботливо расставленные декорации —
мы живём; писать же о чём-то другом казалось мне бегством от реальности. Но вот
теперь я здесь, убежал. Превратил для себя ту "реальность" в декорации.

Высказав вслух то, о чём я обычно старался не думать, я вздыхаю. Мне приходит в
голову, что всё это — ещё одна причина, быть может настоящая, того, почему я
избегаю жизнерадостной литературы: она напоминала бы мне о том моём
представлении, что это "бегство от реальности", а значит и о самом том времени.

— Извини, я не хотел говорить мрачные вещи. Да и мне ли говорить об этом? Стоило
зафиксировать те чувства раньше, когда они были для меня настоящим. Сейчас.. все
они искажены временем настолько, что я вряд ли могу правильно реконструировать
их. Ну что, закажем ещё по эклеру?

— Конечно, — Мари заметно приободряется.

***

Пару минут мы молча уплетаем эклеры. Куда там, "по эклеру"! Я заказал сразу
шесть, рассчитывая растянуть их на остаток встречи. Однако первые две пары ушли
слишком быстро.

— Так всё-таки, что же с романом? — всё же спрашиваю я, возвращаясь к
изначальной теме и приостанавливая уничтожение эклеров, — Если ты всё же хочешь
продолжать, быть может тебе было бы интересно услышать чьё-то мнение?

— Тебе так нетерпится почитать его? — Мари как будто защищается от выпада
нападением.

— Как бы мне ни было любопытно, я всё же лишь предлагаю помощь. Вопрос не в том,
чего хочу я, а в том, что хочешь ты.

— Чего хочу.. роман, конечно, неплохо, но в конце концов я быть может начала его
лишь для того, чтобы избавиться от "Дзынь-дзынь". Может, мне просто хочется
чем-то увлечься? Кто знает. Но если ты думаешь, что это может чем-то помочь, я
дам тебе отрывок.

Она открывает сумку и достаёт из неё тоненькую аккуратную папку для рукописей,
затем протягивает её мне. Внутри лежит пачка листков, вероятно исписанных её
небрежным почерком — впрочем, нет, она же упомянула машинку. Я даже немного
удивляюсь: не ожидал, что она с самого начала предполагала возможность (или же
просто планировала?) отдать черновик мне.

— Спасибо.

— Не стоит, я же не какой-то там престижный писатель. Спасибо тебе за интерес.

Разговор опять застывает, на этой немного неловкой сцене взаимной
вежливости. Чтобы не прикончить эклеры одним ударом, я разливаю по чашкам ещё
чай. Несмотря ни на что, качество превосходное.

— Не возражаешь, если я прочту сейчас? — прикинув, сколько времени, говорю я.

— Ну, я-то не против, но ведь это наверное займёт время..

Против моих ожиданий — впрочем, навеянных в большей степени популярными
стереотипами, нежели моими знаниями о Мари, — она согласилась очень
легко. Сделав пару глотков, я развернул конверт и принялся за манускрипт.
